Дороти Сейерс - Срочно нужен гробовщик [Сборник]

— Я не утверждаю, — добавил я, — что по новому закону ваша подруга ничего не получит, я только говорю, что ее могут обойти. В любом случае закон вступит в силу только через шесть месяцев, за это время всякое может случиться.

— Вы хотите сказать, что тетушка может умереть? — спросила она. — Вряд ли. Не так уж она серьезно больна. Сиделка говорит, там больше самовнушения.

Гонорар она заплатила полностью, но я про себя отметил, как быстро «двоюродная бабушка подруги» превратилась в «тетушку», и решил, что моя клиентка, безусловно, говорит о себе.

— Да уж не сомневайтесь! — сказал Паркер. — Ну а когда вы снова ее увидели?

— В декабре. Случайно столкнулся в ресторанчике в Сохо, куда заскочил пообедать перед спектаклем. Уютное местечко, я там вроде завсегдатая. Народу было полно, и я подошел к столику, за которым уже сидела женщина, с обычным вопросом: «У вас не занято?» Она подняла голову, и я узнал ее.

— A-а, мисс Грант, здравствуйте, — сказал я.

— Прошу прощения, вы, вероятно, ошиблись, — сухо сказала она.

— Это я прошу прощения, — настаивал я. — Моя фамилия Тригг, вы приходили ко мне на Бедфорд-роуд в июне этого года. Но если мое общество вам неприятно, то прошу прощения и откланиваюсь.

— Нет-нет, что вы. — Она улыбнулась. — Просто я вас не узнала.

И я получил разрешение остаться за столиком.

Чтобы завязать разговор, я поинтересовался, не обращалась ли она еще куда-нибудь. Она сказала, что нет, что вполне удовлетворена моей консультацией. Я спросил, не написала ли та бабушка завещание — мне очень хотелось поддержать беседу. Она ответила довольно коротко, что в этом отпала необходимость, так как старая дама умерла. Я отметил, что сама она в черном, и еще раз утвердился в мысли, что консультация была нужна ей, а не подруге.

Мы разговорились. Не стану скрывать, инспектор, мисс Грант мне очень понравилась. Интересные суждения, мужской склад ума — а я, к слову сказать, не отношусь к тем мужчинам, которые любят безмозглых женщин. Нет, я вполне иду в ногу со временем и, если когда-нибудь женюсь, хотел бы видеть в жене разумного товарища.

Паркер поспешил заметить, что такие взгляды делают мистеру Триггу честь, а про себя подумал, что мистер Тригг был бы не прочь также жениться на богатой девушке, не отягощенной многочисленными родственниками.

— В наше время редко встретишь женщину, — продолжал мистер Тригг, — которая разбиралась бы в вопросах права. Мисс Грант, безусловно, исключение: она интересовалась буквально всем, что было в тогдашних газетах — я уж не помню подробностей, — и задавала удивительно точные вопросы, что имеется в виду, какие могут быть последствия. Каждый вопрос — не в бровь, а в глаз. Признаться, я получил огромное удовольствие от беседы. А когда обед уже подходил к концу, мы перешли на более личные темы, и я упомянул, что живу в Голдерз-Грин.

— А свой адрес она оставила?

— Нет. Сказала, что остановилась в гостинице «Певерил» в Блумсбери и что ищет дом в городе. Я заметил, что через мои руки проходит информация о продаже домов в Хемпстеде, и предложил профессиональные услуги. После обеда я проводил ее до отеля. В холле мы распрощались.

— Она действительно там остановилась?

— Несомненно. Однако быстро съехала, как я вскоре узнал. Дело в том, что спустя две недели мне сказали, что в Голдерз-Грин освободился дом. По правде говоря, он принадлежал моему клиенту, потому-то я и оказался в курсе. Памятуя о своем обещании, я тут же написал мисс Грант и, не получив ответа, начал наводить справки в «Певерил». Выяснилось, что она съехала на следующий же день после нашей встречи, не оставив адреса. В книге регистрации постояльцев значилось просто: «постоянное место жительства — Манчестер». Я почувствовал некоторое разочарование, но вскоре выбросил эту историю из головы.

Примерно через месяц — 26 января, чтобы быть точным, — я сидел дома и читал книгу, собираясь вскоре лечь спать. Моя квартира… вернее, это не квартира, а небольшой дом на две семьи, где я занимаю второй этаж. Соседи с первого этажа ненадолго уехали, и я был в доме совершенно один: прислуга приходит днем. Зазвонил телефон. Я взглянул на часы — было без четверти одиннадцать. Умоляющий женский голос в трубке просил меня приехать в Хемпстед-Хит, чтобы составить завещание, так как кто-то при смерти.

— Вы узнали голос?

— Нет. Видимо, звонила служанка — я так решил, потому что говорили на кокни[74]. Я спросил, нельзя ли подождать до завтра, но она настаивала, говоря, что завтра может быть слишком поздно. Я был в крайнем раздражении, но все равно собрался и поехал. Ночь была препаршивая: холод, туман. Мне повезло: я практически тут же поймал такси. До места мы добрались не сразу, порядком проплутав в темноте. Дом стоял на отшибе, к нему даже подъезда не было. Я оставил машину у дороги, ярдах в двухстах от дома, договорившись с шофером, что он меня дождется: вряд  ли я бы нашел другое такси на этом краю света да еще в такую поздноту. Таксист сперва поартачился, но все-таки обещал подождать, просил только не засиживаться.

Я стал пробираться к дому. Поначалу мне показалось, что он необитаем, но потом я разглядел тусклый свет в одной из комнат первого этажа и позвонил в дверь. Ответа не было, хотя трель разлилась по всему дому. Я снова позвонил, а потом начал стучать. Ответа по-прежнему не было. Я уже продрог до костей и зажег спичку, чтобы проверить, тот ли номер. И тут увидел, что дверь не заперта.

Я решил, что служанка не может отойти от больной и что ей, возможно, нужна моя помощь. Поэтому я толкнул дверь и вошел.

В холле была кромешная тьма, и я споткнулся о галошницу. Мне показалось, что я слышу слабый голос или стон, и, когда глаза привыкли к темноте, я двинулся дальше, к тусклой полоске света, падавшей из приоткрытой двери слева.

— Та самая комната, которую вы заметили раньше?

— Думаю, да. Я громко спросил: «Можно войти?» — и тихий голос отозвался: «Да, пожалуйста». Я распахнул дверь и оказался, судя по мебели, в гостиной. В углу стояла кушетка, наскоро застеленная. На ней лежала женщина. И никого рядом.

Электричества не было. Керосиновая лампа на столе с зеленым абажуром, чтобы свет не беспокоил больную, да еле теплившийся огонь в камине — вот и все освещение. Я с трудом мог разглядеть женщину, но заметил, что голова и лицо перебинтованы. Я потянулся к выключателю, но она тут же вмешалась.

— Не надо включать свет!

— Постойте, постойте. А как она могла увидеть, что вы делаете?

— Знаете ли, — сказал Тригг, — тут вообще все странно. Она заговорила, когда я уже повернул выключатель, но свет все равно не зажегся.

— Вот как?

— Да. Пробки либо перегорели, либо их заранее выкрутили. Но я не стал заострять на этом внимание, а просто подошел к ней.

— Вы адвокат? — спросила она полушепотом.

— Да, — ответил я. — Чем могу быть полезен?

— О-о, со мной произошла ужасная история, — сказала она. — Я долго не протяну, но завещание оставить успею.

Я спросил, кто за ней ухаживает.

— Служанка, — поспешно ответила больная. — Она скоро вернется — пошла за доктором.

— Не проще ли было вызвать доктора по телефону? — спросил я. — Вам нельзя оставаться одной.

— Она не смогла дозвониться. Давайте не терять времени — займемся завещанием, а служанка как раз подойдет.

Голос у нее прерывался, и я почел за лучшее не спорить, чтобы не вызывать раздражения. Придвинув стул ближе к свету, я расположился за столом, достал ручку, бланк завещания и сказал, что готов записывать ее распоряжения.

Она попросила налить ей немного бренди и разбавить водой. Графин и бренди стояли на столе, я поставил стакан так, чтобы ей было удобно дотянуться, она отпила глоток и немного ожила. С ее позволения я тоже налил себе бренди: мне хотелось согреться — мало того, что на улице было мерзко, еще в комнате стоял такой холод, что Зуб на зуб не попадал. Я поискал уголь, чтобы подбросить в камин, но не нашел.

— Занятно, — пробормортал Паркер. — Наводит на размышления.

— Да, меня это тоже удивило. И не только это. Однако я сказал, что готов начать.

— Вы, наверно, думаете, что я немного не в себе, — заговорила она. — Удар по голове и тому подобное. Уверяю вас, вы ошибаетесь. Я в своем уме, и денег ему не видать.

Я спросил, кто ее ударил.

— Муж. Думает, я уже на том свете. Но я еще на этом, и пробуду здесь ровно столько, сколько нужно, чтобы оставить его без гроша.

Назвавшись миссис Марион Мед, она сказала, что хочет оставить около десяти тысяч фунтов дочери и трем-четырем сестрам. Завещание было запутанным, с массой оговорок и примечаний, не оставляющих отцу доступа к деньгам дочери.

— Вы записали имена и адреса тех, кого она упоминала? — спросил Паркер.